zukenelher
No pasaran!
1. чио-чио-сан.

взрезанность воздуха, одеяльная муть в помещении дымственности, приговор от неврастеника, святой-отец-вы-согр­ешили, святой-отец-ещё!-ещ­ё!, сказки про филии и филинов вовсе не сказки, только кто бы об этом знал. а кто знал — тому девяносто шестой в глотку и сжечь.
впаянный в раздолбанное портмоне сорокет белого не так радует, как всегда.
сорокет.
господибожеблядь.
в трипе кости свисают, словно мутное белое месиво.
несмотря на темноту и задымленность помещений и посещенной наружности, слишком много белого.
это вам не безумие и не евро с кристаллами.
все еще проще, еще дешевле и тривиальней, намного пошлее и вульгарнее.
это когда кого-то трахают в пяти шагах двое незнакомых мужиков, а ты спокойно выдыхаешь зеленые пары и стреляешь сигарету подошедшему мальчику, смахивающему на твой миллионник раковых смертей — только с круглыми глазами, не такими уставшими. он просто еще не в курсе и откровенно не понимает, что он тут забыл.
когда тебя пытаются трахнуть там же, не смущаясь, когда нащупывают хер, а потом ты избиваешь их до посинения, рассматривая выпавшую корочку одного из имбецилов и смеешься.
младшие лейтенанты теперь не просто не хотят танцевать.
пардон, ребятки, у меня не стоит. я же седак ходячий, откуда стояку взяться?
рубашка никогда не обтягивает запястья туго — слишком тонкие, пусть она хоть трещит в плечах.
конституция тела странное дело.
время понять— твое тело не храм, — говорит депо в твоей голове и ты рассматриваешь шестилетнего ребенка, разрешая остаться и честно предупреждая, что не все переживут эту ночь, раскуривая снова и понимая, что так будет лучше.
мутное дымное кровавое месиво.
сколько трупов побывало за этой стеной? не сосчитать.
ты исправно ненавидишь себя и своих знакомых, даже не самых плохих людей, трепетно относишься к умнице-другу, хочешь в разъебанную комнату в Мухосранске, чтобы дуть не с этими людьми, потому что все равно что в одиночку и с вечной весной в укомплехт.

клоака.


2. дождь из перьев. малышка, 3:15
литсо мое курёхинское подзажило. только в носу кровавая корка, маленькая совсем, и еле ощутимый шарик в слизистой на щеке.
я же говорил — всё заживает, как на собаке.
«удивляюсь, как ты еще не убился», — каждый второй.
я тоже.
непростительная слабость становится чуть менее ощутимой, когда позволяешь себе вспомнить, что болтал. ну, типа как "лицом к лицу" со своим дерьмом, как смелый заяц. прыг-скок. то прыгаю, то стою, но нихуя никуда не достаю. росточком не вышел ни физически, ни не_физически.
употреблять здесь «морально» или синонимы было бы просто удушающе. что там говорить о морали, когда наркоман, вынесший из дома все, что мог и не мог, объявляет тебя злодеем, каких мало.
я просто рассказал ему интимным шепотом на ушко — как ни одной из любовниц — что я сделал.
поразительно душевный юноша попался. говорит мне это чудовище в наркотическом угаре, что будь у меня юбка, он бы под нее полез, но армейские заляпанные штаны и майка-алкоголичка, вся в крови, ни к чему такому не располагали, и все закончилось хихиканьем — наркотическим его и моим абсолютно трезвым — трава не в счет.
всё вчерашнее.
сегодня — влить в себя кофе, днем немножко побыть человеком, каким-нибудь заебанным по самые гланды Борей Пиздыкиным с ипотекой и тремя детьми, а вечером — снова хаос. в э т о м с к л е п е я д и д ж е й
«завтра» до пизды, как и «послезавтра».
когда-нибудь никогда я начну жить настоящим.
КАКОЕ НАХУЙ Н А С Т О Я Щ Е Е, ЕСЛИ У ТЕБЯ ЕБАННАЯ СИНГУЛЯРНОСТЬ ПОД БОКОМ?
где, блядь, моя бестелесность?
где, сука, моя личная Кали с восточными синими руками, обещающая мне памятное посмертие и вечный позор и забытье на земле?
воспаленная лимфа гоняет по кругу, как шлюху, разве только помаду не мажет.
наверное, потому что я не мажу ничем лицо.
простите меня, все забытые «ё». но я привык говорить — печатать — «ё», как и «ква», только когда все совсем ни в пизду. не хуево, но как-то никак.
гроб, гроб, кладбище, пидор.
спасите кого-нибудь другого, я заебался ждать, заебался пытаться сам и не хочу уже спасаться. нахуй вы ко мне в склеп приперлись? спасители, блядь. Чип и Дейл нервно отсасывают в сторонке действительности, ширяясь теми же миксами, что и Ницше с богом, пахнущим хвоей, только вот Фридрих давно двинул коней, а хвойная мразь и не чешется. делает вид, что чешется, поправляет пластиковый терново-свинцовый венок, лениво чешет стигмы, — но не чешется. а молятся-то обоим.
попытки заполнить красные квадранты — все равно что ебашиться бараньей головой о плетень, надеясь, что когда-нибудь отпустит, но Чип и Дейл укуренно смеются, и ты понимаешь, что ты — один из этих хомяков, и скоро через тебя тоже покурят.
ах да, они же бурундуки. суровый фактаж размазал всю забавность зеленовато-желто-кр­асным ошметком бурундучьей прокуренной плоти.
не смотри, что я такой.
я всегда слежу за тобой.
когда-нибудь я свихнусь настолько, чтобы на полном серьезе полагать, что являюсь бессмертным духом в оковах плоти. и не в смысле "душой", боги, нет, как это пошло.
кажется, уже потихоньку всё к тому идет. пора думать, как буду пальпировать звезды, из остатков которых состоит эта бренная туша.
говорят, моя радужка желтеет на свету. шучу про асцит и предлагаю пощупать мою печень.
койпер-койпер, ты мудак.
даже астероиды человечнее, чем ячейки карбона.
впрочем, для меня "человечный" = "слепленный из говна".

ни к чему.