zukenelher
No pasaran!
Когда не можешь спокойно спать в собственной постели, становится ясно, что в этой жизни что-то пошло не так.

Когда смотришь на всех с дружеским участием и понимаешь, что тебе просто глубоко плевать.

Когда ненавидишь такие же дружеские участливые взгляды и упиваешься немногими взглядами ненависти.

Когда даже в ярости нет невинности. Ненависть чиста и холодна. Их чувства — просто ярость, просто инстинкты, просто реакция на внешний раздражитель, просто-просто-просто. Устройство амебы дизентерийной.

Когда невинность встречается только в глазах необразованных, глупых, вздорных проституток с «Мотеля».

Когда не остается ничего, и ты сидишь, неважно где — на пьяной вечеринке, или рядом со слугами Господа-нашего-единого-и-бесчеловечного, или в кругу семьи, теплом настолько, что, кажется, у тебя изо рта сейчас выпадет не просьба передать соль, а кусок льда, черного исключительно от внутренней злобы на себя самого, — и сидишь ты совершенно один. Понимая, что любимые люди, даже если они действительно были бы, причем рядом, живые и материальные, — сами по себе ничего не значат.

Тогда ты понимаешь, что... что?

Это такой себе налет декадентских забав, душная, гнилая расселина, сладковато-тошнотворный аромат которой преследует тебя везде, словно преданный фамильяр. И в какой-то момент становится ясно, откуда этот душок — я давно умер, я давно разложившийся труп. Упрямый рационализм не дает слететь с катушек: когда видишь собственную кровь, слышишь кровоток в ушах, ощущаешь боль — становится ясно, что все это бред.

А тем временем запах тлена, живой гнили, прелых досок и влажной земли перебивает даже ненавистный при жизни аромат букета лилий.

__________________________________________________


Начинаю понимать, почему люди так неистово верят в Бога. Не потому что им кажется, что иначе они не могли возникнуть — такие хрупкие, сложные, ломкие и совершенные, — а потому что им страшно. Страшно думать о том, что после может ничего не быть. Что будет утрачена воля, мысли, личность. Стараются оставить после себя хоть что-то на земле — искусство, историю, да хотя бы и детей, — память. Потому что отвратительно, наверное, подыхать, зная, что ты ничего значимого после себя не оставил.

И мне самому дико страшно. Пиздец как страшно, и в последнее время — особенно. Когда думаешь о наследии, неоправданной длине собственной жизни — одновременно долгой и ужасающе короткой, не желая ни смерти, ни бессмертия, — очень быстро теряешься среди материального. Уже не выходит забываться всеми этими приятными ежедневными вещами, которые только напоминают о том, как быстро и глупо все происходит. Преследует случайная фраза: «Недолго и несчастливо, как все люди», — и мгновенно хочется закинуться чем-то потяжелей. Раз уж недолго, так хоть счастливо.

И вроде ты в курсе, что потом-то будет уже все равно, а значит и смысла нет постоянно прокручивать в голове этот пиздец, лучше наслаждаться каждым мгновением и не думать о неотвратимом небытие, — но эта мысль помогает совсем ненадолго.

«И стоишь ты, как хуй на именинах, со своим самурайским мечом, а вокруг — ни мудаков, ни кроликов...»

А что до Бога — я бы, может, и хотел поверить. Но что-то никак не выходит.