zukenelher
No pasaran!
Пройти чуть дальше по залу забитого людьми магазина, отшатнуться от уставшего, побитого человека с влажными глазами, неприятной натянутой улыбкой, явно больного чем-то пострашнее чумы, что видно по страждущим зенкам — это как печать рока на лице. И только потом понять, что это была зеркальная стена. Зеркальная, ублюдок, мать ее так, стена.
Зато очень интересно случайно взглянуть на себя со стороны.
Все хорошо,
трудно представить, что могло быть и хуже.

Зажатый в капкане истощенности болван, возомнивший себя Фениксом.
«Спаси меня!»
— Продолжаем вечеринку!

Ma chérie compagnon de miseres,
meine liebe Leidensgefährte,
my fellow-sufferer.
Тебя нет.

_____________________________________________________



Зажимаешь нож в зубах, чтобы облизать лезвие, а острие указывает прямо в глотку, и в этот момент ты осознаешь, что стоит сделать одно неловкое движение, поскользнуться, впечататься лицом во что-то — и все, оревуар, мсье Фока, здравствуйте, товарищ мертвец. И в такой момент больше всего хочется поскользнуться.

То же самое — переходя дорогу на красный.
То же самое — подшучивая темным вечером над компанией весьма сомнительной наружности.
То же самое — когда больше не любишь безобидный канабис и закидываешься колесами или чем повеселей.
То же самое — когда стоишь на крыше с такими же пропащими дружками, пьешь противный шейк с лаймом и безумно хочешь, чтобы порыв ветра случайно снес тебя вниз.

То же самое — когда каждый раз остаешься жить. Когда понимаешь, что смысл одновременно в саморазрушении и самосозидании. Когда видишь, как все циклично в твоей жизни. Когда совсем не испытываешь одиночества, только немного раздражения и удушья в океане безразличия, потому что не хочешь больше разоряться на кого попало, не хочешь и не можешь вливать свою кровь в первую попавшуюся пересохшую глотку, потому что нечего уже вливать, а питать переваренными отбросами других — невозможно.

«(Но) ведь это же люди!» — восклицаешь с непонятной интонацией — то ли с горечью, то ли с праведным негодованием и надеждой, когда тебя снова ведут на эшафот, и чувствуешь себя как минимум Анной Болейн. И не испытываешь одиночества, потому что ощущаешь паскудное единство с этим человечеством, слышишь пыхтение всех этих ублюдков у своей шеи. Потому что любишь этих тупых (бес)человечных тварей, у которых обычно отсутствует хоть какая-то осознанность в мыслях и действиях. Любишь просто за то, что они люди, и вся грязь, вся мерзость, их и твои пороки — это тоже человечность. Без приставки "бес-". Разрозненность и единство: «Не надо спрашивать по ком звонит колокол — он звонит по тебе».